« — Каго любiш? — Люблю Беларусь. — То ўзаемна! »

БДЦ в архивах

Побег вместе с охранником

08.07.2015

Стремление арестанта к свободе, поставило крест на не одной карьере смотрителей Минской тюрьмы. 

 

За свою почти двухвековую историю стены Минского тюремного замка столкнулись практически со всеми возможными вариантами побега арестантов. Многие из них оставили после себя подозрение, что не обошлось без помощи кого-то из администрации, но, как известно, «не пойман  –  не вор». Случай же, произошедший 3-го мая 1860 года, не оставил никаких сомнений в соучастии беглеца и надзирателя, ведь… охранник тоже бежал из тюрьмы.

В этот день жизнь Минского тюремного замка шла по заведённому порядку. В секретной камере третьего этажа, где содержался преступник Бауль-Тин Тожетдинов (или Тозентинов), был дважды сделан тщательный осмотр: в 11 утра при смене караула и в 7 часов вечера. Ничего подозрительного обнаружено не было. Ножные кандалы, надетые на Тожетдинова по распоряжению производившего следствие о его преступлениях советника Минского губернского правления Зеневича, держались крепко, как на его ногах, так и в своих укреплениях. Подобное особое внимание чиновника к Бауль-Тину было вполне обосновано, так как он подозревался в тяжких преступлениях: в числе прочего он обвинялся в убийстве прусского подданного Давида Гольцминдера, побеге со службы в Минском гарнизонном батальоне, когда при попытке задержания он ранил ножом дворянина Таранкевича, а также в том, что «украсил» свой преступный путь многочисленными кражами.

Даже во время своего заключения в Минской тюрьме дезертир Тожетдинов уже успел отличиться, когда при обыске в его камере были обнаружены светский сюртук и нож с деревянною ручкой, неизвестно, где им взятые. Естественно, всё это должно было бы навести на какие-то подозрения – особенно гражданская одежда, в которой в тюрьме не было никакой необходимости. Всё найденное добро было передано смотрителю Минского тюремного замка отставному поручику Александру Иосифову Яцковскому, но он оставил находки без должного внимания и не произвёл по этому поводу никакого расследования. За что и поплатился очень скоро.

Около 2-х часов в ночь с 3-го на 4-е мая часовой, стоявший на посту во дворе замка при второй будке, рядовой Дементий Осипов услышал в стороне третьей будки, где стоял на часах другой охранник – рядовой Минского гарнизонного батальона Ян Питер, стук по жести от упавшей сверху ограды доски. Он окликнул своего товарища, но не получил никакого ответа. Действуя по инструкции, он сразу же доложил о произошедшем своему начальнику ефрейтору Скидину, а тот сообщил об этом в караульню. Пропажа часового (а в те времена побеги с тяжкой военной службы, на которую рекруты набирались без какого-либо их желания, были также часты, как побеги из тюрем) была обнаружена сразу, но это была только половина проблемы – оказалось, что вместе с ним сбежал и арестант из секретной камеры Бауль-Тин Тожетдинов.

Побег секретным арестантом был совершён прямо из его особо охраняемой камеры, расположенной на третьем этаже. В ней на нарах, где спал Бауль-Тин, было обнаружено сделанное им чучело, производящее вид лежащего человека. Там же лежали снятые и оставленные на нарах кандалы, «намазанные деревянным из ночника маслом». После, на допросах смотритель Яцковский будет оправдываться, что он лично вместе с караульным офицером и ефрейтором осматривал ножные кандалы на арестанте, и те «оказались держащимися у него на ногах совершенно крепко». Ещё час назад дежурный надзиратель Остасевич и ефрейтор Скидин подавали через решётку дверей огонь для зажжения ночника самому Тожетдинову… И вот его нет.

Впрочем, в его исчезновении не было ничего магического – сразу же выяснилось, что Бауль-Тин сбежал через раздвинутую в форточке окна железную решётку, спустившись на поясе, сделанном из холста, и привязанном к этой же решётке. Оба беглеца перелезли со двора через каменную ограду по положенным ими на неё двум стропилам, приготовленным строителями для капитального ремонта замка. В самой камере вблизи окна при осмотре была обнаружена вырезанная ножом небольшая дыра в деревянном потолке. А над нею, уже на чердаке была разрыта земля, причём через это отверстие сверху было видно всё, что происходило в камере. Таким образом, Бауль-Тин, не выходя из камеры, мог прятать на чердаке от обыска нужные для побега инструменты и вещи, например, использованный для побега длинный пояс. Естественно, никто не смог ответить, какими путями Тожетдинову достался холст, из которого был сделан пояс. Единственное, что мог предположить сам смотритель острога, что его мог принести бежавший с арестантом часовой Ян Питер.

Очень скоро Александр Яцковский пожалел о том, что ранее не отнёсся достаточно серьёзно к обнаруженным в камере Тожетдинова предметам. Это, а также то, что на дворе тюрьмы без присмотра лежали стройматериалы, было вменено ему в вину, и послужило основанием обвинить его в преступной халатности. Также скоро смотритель Минского тюремного замка стал бывшим, будучи переведён смотрителем в самую глубинку Минской губернии – в Пинскую тюрьму. Но и это не освободило его от уголовного преследования. 30 июня 1860 года Минское губернское правление направило в Минскую палату уголовного суда постановление, которым предписало:

«…по соображении всех сих обстоятельств с законами тома 15 книги 1 ст. 492 и 497 и книги 2 ст. 761 пунктом 36-м Губернское Правление не находит со стороны смотрителя Минского тюремного замка Яцковского, переведённого ныне смотрителем в Пинский острог, так и в действии, по коим изобличался бы он виновным в допущении побега арестанта Тизентинова, и подлежал бы согласно последней статье приведённого закона отсылке к суду военному. Но вместе с тем ГП не может его оправдать в нерадении оставлением без надлежащего раскрытия предмета, какими путями достались Тизентинову светский сюртук и нож, отобранные от него до совершения побега; и вообще, слабом смотрении за надзирателями тюремного замка, которые должны всю ночь строго наблюдать за оборотами арестантов в камере, и при исполнении сего видели бы приготовление Тизентинова к побегу. Потому, принимая в основание, что за таковое нерадение по первым двум статьям выше изъясненного закона смотритель Яцковский подлежит преданию суду Минской палаты уголовного суда, Правление полагает: предоставить виновность Яцковского обсуждению по сей статье означенной палаты, в которую об этом, по утверждению настоящего журнала г. Начальником губернии, сообщить. По уважению же, что главное преступление в допущении Тизентинова к побегу произошло со стороны военной стражи и бежавшего вместе с ним часового Питера, рассмотрение действий коих, от ГП не зависит, препроводить всё следственное дело к командиру Минского гарнизонного батальона…»

Но само дело о побеге и преступлениях Бауль-Тина Тожетдинова и Яна Питера, расследование убийства Давида Гольцминдера, а также дело о халатности Яцковского длилось ещё до 03.04.1870. Ещё 23.01.1862 смотритель Пинского острога Яцковский писал объяснение, что «стропила или жерди, якобы служившие к побегу арестанта Тожитодинова и часового Питера, не по его вине и небрежности вместе с прочими в значительном количестве деревянными и каменными материалами, служащими к починке Минского тюремного замка, находились в средине на дворе, а по случаю капитальной починки оного замка, производившейся в 1860 году, о чём не безызвестно и губернскому начальству, впрочем, и самый побег означенного арестанта не может быть отнесён к моей вине, а к оплошному бдению часовых нижних чинов, бывших в ночь побега на часах. В отношении же бака, оставшегося в камере арестанта Тожитдинова, то таковой оставлен в камере с водой для утоления жажды, и оный нисколько не мог способствовать к побегу арестанта…».

Финал дела стал вырисовываться только в конце 1864 года, когда 07.12.1864 в Минском губернском правлении слушали предложение исполняющего обязанности за Минского губернатора господина Вице-губернатора от 28.11, которым он утвердил решение Минской палаты уголовного суда от 30.09.1864, коим было определено: «Суждение о насильственной смерти прусского поданного Давида Гольцминдера, как произведенным по делу сему следствием виновного не обнаружено, оставить до времени, пока виновные не обнаружатся; привлечённых же к делу сему по оговору дезертира Тожитдинова, дворян из татар Хасена Степанова, или Мустафова, Мухлю и Осипа, или Есьмана, Александрова Смольского... как не сознавшихся в том и по следствию ничем не изобличенных от следствия и суда оставить свободными…» 

А вот Александр Яцковский не остался без наказания, правда, было оно, скорее, куда менее серьёзным, чем сам перевод из Минска в Пинск: за нерадение по службе ему был сделан строгий выговор с внесением в послужной список. А этот список у него был весьма внушительный, что, возможно, и повлияло на мягкое решение судей. Хоть и был Яцковский ещё достаточно молодым (всего 33 года), но уже заслуженным человеком. Бывший смотритель Минского тюремного замка неоднократно участвовал в боевых действиях, в том числе в 1849 году, когда началась война России с «венгерскими мятежниками», в Крымской войне, участвовал в знаменитой обороне Севастополя. Он был награждён орденами и медалями «За усмирение Венгрии и Трансильвании в 1849 г.», орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», орденом Святой Анны 3-й степеги с мечами «в воздаяние отличия, оказанного при сражении с 5-го на 6-е марта с неприятелем, вознамерившимся сделать нападение на Камчатский над Севастополем редут», медалями «За защиту г. Севастополя в 1854 и 1855 годах» и бронзовой «В память войны 1853-1856 гг». 

После боевых действий по предложению г. Начальника Минской губернии 27.09.1858 Яцковский был определён смотрителем Минского тюремного замка, где и проработал, пока побег Тожетдинова и Питера не поставили крест на его карьере. После этого чрезвычайного происшествия, в котором просматривалось халатность Яцковского, постановлением Минского губернского правления от 5.05.1860 он был переведён смотрителем Пинского городского острога, где получал жалованье 140 р. 50 коп. серебром в год.

Впрочем, свой боевой характер Яцковский проявил и в борьбе с судебной системой, отстаивая свою невиновность до последней возможности. Казалось бы, что выговор не срок, и бывшему смотрителю Минского тюремного замка можно было бы и остаться довольным своим приговором. Но, когда последний 24.02.1865 был зачитан Яцковскому, он опротестовал его: «решение Минской палаты уголовного суда по делу о побеге арестанта из Минского тюремного замка, мне в присутствии оного суда объявлено. Решением его я не доволен и желаю подать на оное отзыв...». Апелляция была подана, что затянуло дело ещё на год. Наконец, 31.05.1866 последовал Указ Его Императорского Величества из Правительственного Сената Минской палате уголовного суда:

«Представленное Минской палатой уголовного суда при рапорте от 18.01.1866 за № 143 дело об апелляционному отзыву отставного поручика Александра Яцковского, судимого за упущения по службе в бытность его смотрителем Минского тюремного замка, приказали: рассмотрев настоящее дело, Правительственный Сенат находит… Яцковский по собственному сознанию и открытием при следствии о побеге содержащегося в секретной камере дезертира Бауль-Тин Тожетдинова обстоятельствам виновен в нерадении в отправлении своей должности... Этого не могло бы случиться, если бы Яцковский в точности соблюдал возложенные на него инструкциями обязанности... определяет: решение Минской палаты уголовного суда утвердить...»

Опытный солдат, прошедший несколько войн, награждённый орденами и медалями, неоднократно проявлявший своё мужество Александр Яцковский оказался слабее вечного врага всех тюремщиков – стремления заключённого к свободе. Он недооценил силу этого чувства, которое не могли сдержать ни кандалы, ни каменные стены Минского тюремного замка. Впрочем, стремление арестанта к свободе, поставило крест на не одной карьере смотрителей Минской тюрьмы.

 

 Автор: Дмитрий Дрозд