Мятеж в Минской тюрьме

Дмитрий Дрозд

В первой половине девятнадцатого века тоже происходили «массовые беспорядки». Но официальное расследование проводилось куда справедливей, чем в наши дни. Даже бунт в исправительном учреждении (в условиях военного времени!) не стал поводом для наказания всех участников  «под одну гребенку».

1830-1831 годы выдались неспокойными для бывших территорий Речи Посполитой. Волны начавшегося 29-го ноября в Варшаве восстания весной 1831-го года едва докатились до Минской губернии. Ещё в конце 1830-го года здесь было введено военное положение. Минский тюремный замок был переполнен как пленными поляками, так и теми, кто присоединился к восстанию на территории бывшего Великого княжества литовского, или просто подался соблазну «попартизанить», воспользовавшись царившим беспорядком. В Минской тюрьме работала специальная следственная комиссия по выявлению роли каждого из арестантов в «польском мятеже». 18-го мая работа минского плац-майора (плац-майор – это не звание, а должность – заместитель коменданта) штабс-капитана и кавалера Барановича, допрашивающего пленных в конторе замка, была прервана шумом и криками. Офицер моментально выскочил во двор.

Ситуация казалась катастрофической: на стороне мятежников был явный количественный перевес, арестантам удалось захватить несколько ружей. Но Баранович проявил себя самым решительным образом. В поданном на следующий день исправляющему должность коменданта командиру Минского гарнизонного батальона подполковнику Лейдлову рапорте он доложил: «В 8 часов пополудни все присутствующие услышали крик «караул!», на каковой в ту ж минуту, оставя присутствие, я выбежал к караульным. Где нашёл у первых ворот шайку арестантов, борющихся с караульными. Видя таковое неистовство арестантов и непослушание моего приказания «возвратиться в свои места», приказал я караульным защищаться оружием и колоть бунтовщиков».

Кроме того, плац-майор послал на главную гауптвахту за армейским корпусом. Решительность Барановича передалась караульным, которые, получив подкрепление от сбежавшихся на шум охранников, перешли в наступление и стали оттеснять бунтовщиков от внешних ворот во внутренний двор замка, перекрывая им возможность побега. Перелом наступил, когда у мятежников удалось отобрать ружья, а постовой Микитович штыком ранил одного из них. Окончательно же бунт был усмирён, когда прибыла вызванная Барановичем помощь – от Архангельского пехотного полка по тревоге прибыли 50 нижних чинов с офицером.

По горячим следам удалось установить следующий ход событий. Трое заключённых подошли к внутренним воротам, отделяющим сам замок от территории, где расположена контора тюрьмы, и попросили пропустить их к смотрителю. На посту стоял находящийся при Минском гарнизонном батальоне из Владимирских 95-го набора рекрут Радион Степанов. Как только он отворил замок, арестанты напали на него и распахнули ворота, в которые тут же вбежало ещё около десятка бунтовщиков. Степанова стали душить, пытаясь забрать у него ружьё. Вторая группа сразу же подбежала к внешним воротам и набросилась на часового Прохора Микитовича. На этом посту находилось несколько ружей, которыми и завладели арестанты. Но тут их ждал неприятный сюрприз, и здесь же произошло главное поражение восставших: ружья – и часовых, и захваченные на посту – оказались незаряженными. Во всяком случае, ни один из свидетелей не упоминает звуки стрельбы, и никто из участников событий не получил пулевые ранения. Далее борьба шла только врукопашную или на штыках. В своём отчёте Баранович указал, что «от 4-х ружей штыки согнутыми находятся, и в числе оных у приклада медь переломана, и собачка от курка сорвана, а от 5-го ружья штык сломан». Можно предположить, что штыками и прикладами пытались открыть внешние ворота. Эти ворота защищали находящийся снаружи для принятия подаяния и пищи караульный за младшего унтер-офицера Степан Филиппов и барабанщик Якуб Чигарь. Они и не допустили, чтобы арестанты вырвались за внешние ворота.

В это время уже стало понятно, что бунт обречён. Со всех сторон на помощь стоявшим на часах охранникам сбежались находящиеся на отдыхе или в других местах товарищи. Караульный унтер-офицер за старшего Григорий Томашевич по тревоге поднял в ружьё и стал выгонять во двор всех охранников, находящихся в караульной. Самому же Григорию не повезло – когда охранники стали вытеснять прорвавшихся на двор конторы арестантов во внутренние ворота, мятежники силой затянули его во двор острога, где, повалив на землю, избили. Досталось и прапорщику Леоновичу, которому в борьбе оборвали шарф (деталь военной формы). Но, так как бунтовщикам не удалось добиться главного – открыть внешние ворота, всё, что им оставалось – сдаться и отступить. Единственное, что смогли сделать арестанты, уже скорее от отчаяния, так это унести железную задвижку от внутренних ворот, которая позже обнаружилась на лестнице в башне замка.

Кроме боёв у ворот события разворачивались и у сарая, в котором содержались польские военнопленные. Здесь под удар попали трое караульных: около будки часового Павел Гуринович, и около самого сарая Павел Музычка и Павел Салтыков. Причём, Гуринович и Музычка смогли отстоять свои ружья, а Салтыков – нет. Позже охранники объяснили следователю, почему такое произошло: «По неопытности при нечаянном возмущении и замешательстве, по слабости здоровья его не мог оборониться от напавших бунтовщиков, отобрали насильно от него ружье, и они же его, боровшегося, ранили штыком в правое плечо, от чего для излечения раны ныне находится в военном госпитале, но, кем ранен, то не может показать по непамятству своему». Павел Салтыков стал самой серьёзной жертвой среди охраны.

Только после прибытия подкрепления из 50-ти солдат Архангельского пехотного полка охранники смогли войти внутрь острога с трёх разных дверей. Они начали поверку арестантов, а также обыск, во время которого и была обнаружена задвижка (завала) от ворот.

Началось расследование произошедшего и поиск виновных. 19 мая исправляющий должность минского коменданта Лейдлов отправил Барановичу приказ: «Я предписываю Вашему благородию произвести законное и обстоятельное исследование с плац-адъютантом, смотрителем тюремного замка и бывшим в карауле прапорщиком Леоновичем. Допросить непременно и в самое довольное время к вечеру окончить в самых главнейших предметах:

1. Кто из ворот выдернул задвижку и вынес оную, кто опять от него взял? И кто именно бросился в ворота?

2. Кто выхватил ружье у часового?

3. С какого поводу могли так много арестантов выйти из своих мест?»

Вечером при рапорте на имя Лейдлова Баранович отправил «именной список главнейшим бунтовщикам из числа арестантов военных и гражданских, обще с пленными польским мятежниками, производивших возмущение в Минском тюремном замке» из 32-х фамилий. Благодаря этому списку мы знаем всех участников, а также не принимавших участие в самой массовой, но неудачной попытке побега из Минской тюрьмы.

В ходе допросов и очных ставок выяснялась роль в мятеже или хотя бы место нахождения каждого из арестантов. Большинство из них, понимая серьёзность ситуации, не горели желанием «сотрудничать со следствием». Но общая картина получилась уж очень стройная. Это давало вполне обоснованное предположение, что всё случившееся – не следствие случайного взрыва неудовольствия, а результат продуманного заговора. Это подтвердил и один из главных участников бунта, содержащийся в «палате № 4» Иван Преображенюк. О нём мы знаем не много, например, то, что он сидел в Бобруйской крепости. Но одно несомненно: Иван был человеком невероятно свободолюбивым. Доказательством может служить то, что он уже трижды был судим военным судом за побеги из армии, которых на его счету было целых семь! Попытка вырваться из Минского тюремного замка должна была стать его 8-м побегом, но не вышло, и Преображенюк честно признался: «Уже неделю был сговор общий арестантов, как гражданских, так и военных, к побегу из острога». Так же он назвал и двух своих главных соучастников, которые не только придумали план, как открыть первые ворота, но и согласились лично осуществить задуманное. Эти люди –

дворяне Антон Сенявский и Гилярий Василевский. Именно они подошли к первым воротам, которые охранял Радион Степанов, и попросили пропустить по своим делам к смотрителю, а потом широко распахнули ворота для остальных.

В отличие от Преображенюка оба шляхтича (содержались в камере № 8) не очень-то были склонны откровенничать со следователем, понимая, что перед ними замаячила нешуточная опасность быть осужденными по всей строгости военного времени. Гилярий Василевский, который оказался в тюремном замке за участие в разбойной шайке, показал, что он «приходил к воротам острога и просил впуска у часового к смотрителю за булкою для ксендза Поразинского, но намерения к возмущению или для обезоруживания караула совершенно не имел, и заговора к тому ни с кем не имел». А Антон Сенявский, попавший в тюрьму за фальшивые свидетельства, заявил, что «приходил к смотрителю за курильницею». А ворота – да, растворил пошире, но не для бунтовщиков, а «для прохода смотрительской девке, шедшей от больных арестантов». Но здесь произошло недоразумение, и часовой, неправильно поняв его поступок, ударил его прикладом, «противу чего учинил он с ним спор, а на сей шум набежали прочие арестанты, бывшие во дворе», но лично у него не было никакого намерения бежать. Более того, он тоже что-то слышал о заговоре, но, ради своей безопасности, про то не донёс смотрителю. Единственное, в чём Сенявский покаялся, так это в том, что «пред сим, действительно, пили они водку, поднесённую арестантом Садовским, каковой было в стакане, и оную выпили вместе с арестантом Юхновичем».

История с водкой на следствии наравне с унесённой задвижкой стала одной из основных тем с подачи того же Преображенюка, который показал, что «Данило Семёнов подносил ему водку в пузыре, с которого, наливая, пили для куража к злоумышлению». Потянув за ниточку, следователь вытягивал одного за другим участников попойки в Минском тюремном замке, и очень скоро не смог бы и ответить на вопрос: а кто ж из арестантов не пил в этот день? Наиболее полный ответ дал Данила Семёнов, правда, не подтверждая показания Преображенюка, мол, «водки ему не подносил, но, напротив, с ним же обще и с прочими арестантами делал складку для покупки водки, на которую он Преображенюк положил 30, Кобылинский 50, Алексей Иванов 20, и он сам Степанов дал 90 копеек, кои все деньги отданы были арестанту же, означенному Алексею Иванову, и он, какими средствами ему неизвестно, достал водку, которую и пили все вместе ещё до обеденного времени». А про заговор он не слышал, бежать не собирался и в складчине участвовал «единственно токмо, чтобы свою часть иметь на несколько раз выпить».

Арестант гражданского ведомства шляхтич Томаш Юхнович, содержащийся по подозрению в воровстве денег у еврейки, покаялся, что, «действительно в тот день Садовский подносил ему рюмку водки, по тому случаю, что он должен был ему, Юхновичу, 5 копеек серебром, за каковые деньги и дал ему ту водку», но Юхнович бунте ничего не знал. На дворе он оказался случайно, и смотрел там, как пленные поляки продавали или меняли на еду свои вещи, притом «говорил, что не годится покупать у них таковые».

И хотя на шляхтича Бенедикта Садовского, подозреваемого в скупке ворованных вещей, указывали несколько человек, он сам «ни прежде, ни после Сенявскому и Юхновичу водки не подносил, и таковой при себе не имел». И, конечно же, о сговоре ничего не знал. И даже на очной ставке с собутыльниками, которые уличали его в том, что он достал им водку, не сдался и умолял, что «по злобе, может, какой показывают, ибо просили, чтобы показал на смотрителя либо на офицера Леоновича, мол, то нам сделает пользу».

Похоже, что очень скоро следователь потерял надежду разобраться в истории с распитием водки – арестанты совершенно искренне признавались, что пили. Но никоим образом следователю так и не удалось добиться ответа на вопрос, кто же эту водку пронёс в тюремный замок. Так и не найдя ответа, Баранович вернулся к основной теме.

Антон Сенявский на своём допросе показал, что «во время бунта было пленных около 10-ти человек, и один из них нёс ружьё, но отбил ли его у часового или добыл каким иным случаем, того не знает, также видел у рекрута Эмельянова ружьё в руках, но не знает, каким способом оное в руки к нему попало». Допрос Матвея Эмельянова не дал совершенно ничего: про заговор он якобы узнал в тот самый день, но был против. Во время событий стоял в коридоре, и ружья никакого в руки не брал.

Более разговорчивой оказалась та самая «смотрительская девка», которую по своей версии в ворота пропускал Сенявский. Магдалена Остроушкова была крестьянкой помещика Рочковского из имения Маковища и находилась в замке как прислуга для приготовления пищи и «мытья на больных белья». Вот она и показала, что когда возвращалась из больницы в квартиру смотрителя, то увидела идущего очень быстрым шагом арестанта Преображенюка. Заключённый шёл настолько быстро, что Магдалена спросила его: «Куда так скоро бежишь?», на что он ответил, что к смотрителю. И вот здесь она увидела, как «Василевский с часовым боролся, а Преображенюк к ружьям побёг, и она, вбежав в колидор, закричала: «Василевский, что ты делаешь?», но он ответил: «Молчи, бо убью!».

Особо допрашивались польские военнопленные, многие из которых из-за переполненности тюремного замка содержались в «кухонной палате», подвале и даже в сарае. Сам смотритель тюрьмы вынужден был оправдываться, почему многие из них смогли беспрепятственно выйти на улицу: «Пленные находились в сарае, которые по множеству их количества не могли быть в оном замкнуты, тем паче, что в сарае, как никаких окошек не находится, а потому, дабы и днём не оставить их в темноте, замыкать (сходно наставлениям, много имеемых, в обращении во всём с арестантами по человеколюбию) я не токмо от сего неудобствия сам не осмелился, но даже и посещавшие тюремный замок, как военные, так и гражданские начальствы о сём мне особенного приказания никакого не давали». Рядовой 2-го уланского полка Ян Мильчевский (содержащийся в замке, в кухне), взятый в плен в большом сражении под Люблином, показал, что «находился в сарае, играл со своими товарищами уланами и прочими двумя солдатами в карты. На шум во дворе не выходил».

В общем, виновные были установлены, и 25 сентября 1831 года Минский земский паветовый суд слушал копию дела о возмущении арестантов военного и гражданского ведомств в Минском тюремном замке против военного караула. В итоге слушания был вынесен приговор невероятно мягкий для военного времени:

1. Хотя арестанты Гилярий Василевский и Антон Сенявский не сознаются в знании о заговоре арестантов… и чтобы они были сего зачинщиками, но, как настоящим делом обнаружено, что Василевский 18 мая пред случившимся в остроге бунте, под видом, якобы, идя к смотрителю острога за булкою для ксендза Поразинского, просил часового, стоявшего при внутренних воротах, пропуска, за коим тотчас следовал и Антон Сенявский, тоже, якобы, к смотрителю, растворили за собою дверь и напали на часового, стоявшего при оных и начали душить, а прочие арестанты бросились к ружьям и оными хотели завладеть, чем явно изобличаются зачинщиками бунта, то за таковое преступление Василевского выдержать в остроге 1 год, а о Синявском, яко уже умершем, не делать суждения.

2. Прочих же арестантов, а именно Томаша Юхновича, Бенедикта Садовского, Яна Жуковского, Клемента Робуша, Николая Алексинка, Иосифа Соболевского, Бартоломея Романовича, Петра Загорского, несознанием в участии и знании о заговоре к бунту и настоящим делом в том не изобличённых, имевших только разговоры с военнопленными, а Загорского обвиняемого в сношениях с секретными арестантами, но к сему не сознавшегося, по сему делу от всякого взыскания оставить свободными.

3. Как сим обнаружено, что арестанты имеют с собою сношение, меняют между собою вещи, а также, что делали складку и покупали водку, но, каким образом оная была внесена в тюремный замок и чрез кого, не открыто, то сие отнесть вине слабого смотрения заведывающего острогом».

Окончательная точка в этом деле была поставлена 18 ноября 1832 года, когда Правительствующий Сенат рассмотрел дело о шляхтичах Василевских: Гилярии 23-х лет, жене его Агрипине 18-ти, и Иване 28-ти лет, уличенных в связях и участии с беглыми крестьянами и дезертирами, производившими в Минской губернии грабежи и разбой: «Гилярия и Ивана Василевских, лишив шляхетства, отдать в военную службу, в какую годными окажутся, в случае же неспособности, сослать в Сибирь на поселение. Агрипину Василевскую лишить шляхетства и, будь муж её поступит в военную службу, оставить её при муже, в противном случае сослать в Сибирь на поселение». На подлиннике постановления собственною его императорского величества рукою было написано: «Быть посему».

Автор: Дмитрий Дрозд

Статьи по теме

  • 23.05.2015

    12 неизвестных фактов из истории «Володарки» (часть первая)

    Дмитрий Дрозд СИЗО №1 города Минска – место, где на стадии следствия содержалось большинство белорусских политических заключённых (в том числе и... Читать далее

  • 29.05.2015

    12 неизвестных фактов из истории «Володарки» (продолжение)

    (Начало)  Дмитрий Дрозд Уделим внимание Рудольфу Пищалло, взявшему 200 лет назад подряд на строительство Минской тюрьмы. О нем тоже ходило много... Читать далее

Обратите внимание

Полезное видео

Публичный источник пополнения базы данных нарушения прав человека в Республике Беларусь
Заполните форму на нашем сайте. Пришлите ее нам. Собираем документы вместеПодробнее
15 лет и полное молчание

Наши партнеры