« — Каго любiш? — Люблю Беларусь. — То ўзаемна! »

Новости

Уничтожение зажиточного крестьянства большевиками по документам периода немецкой оккупации

Дмитрий Дрозд 07.10.2021

Одно из наиболее массовых преступлений большевистского режима вошло в историю под названием «раскулачивание». «Раскулачивание» — это одно из удачнейших изобретений коммунистического новояза, который при помощи эвфемизма позволяет и сегодня маскировать настоящую преступную сущность этой массовой акции по ограблению и уничтожению целого социального класса, презрительно называемого «кулаками». Сегодня это слово должно быть признано языком вражды и стать таким же недопустимым в нашем лексиконе как слова, используемые для выражения ненависти, например, по отношению к евреям, чернокожим или сексуальным меньшинствам.

Нельзя забывать того несомненного исторического факта, что большевиками была поставлена конкретная цель: «Уничтожить кулаков как класс». И если эта цель и отличалась от нацистского «окончательного решения еврейского вопроса», то только тем, что способом уничтожения были выбраны не печи Освенцима, а высылка в малоприспособленные для жизни районы Севера, Сибири и Дальнего Востока. Там из высланных семей пробовали извлечь максимальную экономическую выгоду, используя людей на тяжелейших работах. Принадлежность к этому классу ставила крест на будущем человека, обрекая его на законодательно легализованную дискриминацию в реализации прав на труд, образование, права избирать и быть избранным и других.

Так как социализм, по выражению Ленина – это, прежде всего, учет, и советского хозяйство было плановым, то и количество «кулаков» было точно определено и уничтожение поставлено на поток в планы пятилетки. Очевидно, что сразу уничтожить самую трудолюбивую и дающую большую часть не только сельхозпродукции, но и обложенную всевозможными налогами, заготовками и обязательствами часть крестьян, было самоубийством. Поэтому уничтожение этого класса было растянуто на несколько лет с надеждой, что их труд смогут заменить колхозы. Что в итоге привело к страшнейшему голоду на большой части СССР. Но и это не остановило коммунистов от поставленных целей по уничтожению.

При этом до сих пор количество уничтоженных, лишённых домов и имущества, высланных в необжитые регионы и сумевших вернуться домой людей вызывает оценки, отличающиеся в разы. И если до сих пор в Беларуси использовалась оценка в 260 тысяч человек, данная ещё в 1994 году В. Адамушко, долгое время возглавлявшим архивную отрасль, то сегодня делается попытка это количество значительно уменьшить. Надо признать, что оценка В. Адамушко была дана им на основе значительных допущений: «У 1930 годзе ў Беларусі было “раскулачана” 15629 сялянскіх гаспадарак… Згодна зводцы Народнага камісарыята фінансаў БССР ад 7 сакавіка 1931 г. “Аб выяўленых кулаках, налічанай і спагнанай з іх сумы сельгаспадатку”, па стану на 1 сакавіка 1931 г. ў 99 раёнах Беларусі налічвалася 4252 кулацкія гаспадаркі”. Уявім сабе, што з 1931-га па 1934 год да завяршэння ў асноўным калектывізацыі ў рэспубліцы такая колькасць гаспадарак разам з сем’ямі кожны год неабгрунтавана падвяргалася рэпрэсіям. Па статыстыцы тых гадоў, у кулацкіх сем’ях Беларусі было ў сярэднім па 8 чалавек. Нават калі дапусціць, што ўсе сем’і ў поўным складзе “раскулачваліся” і высяляліся за межы рэспублікі (што адбывалася не заўсёды), то атрымліваецца лічба — 261 тысяча чалавек» (Адамушка У. І. Палітычныя рэпрэсіі 20–50-ых гадоў на Беларусі. – Мінск: Беларусь, 1994 – С. 10). Т.е. исследователь представил и допустил с небольшим округлением такую математику: (15629 + 4252 х 4) х 8 = 261.000 человек.

Конечно, точность подобного расчёта не больше, чем у проведенного подсчёта жертв в Куропатах, проведённого З. Позняком путем умножения числа предполагаемых расстрельных ям (которое со временем только стало расти, с 510 достигнув 900, а то и больше) на число предполагаемых тел в них с учетом предполагаемой послевоенной эксгумации для сокрытия следов большевистских преступлений: “Раскапаныя намі пахаваньні памерам адносяцца да малых і сярэдніх. Колькасьць нябожчыкаў, якая згодна з разьлікамі магла быць пахаваная ў такіх магілах, - ад 150 да 260 забітых у кожным пахаваньні. Калі ўзяць сярэднюю лічбу 200 нябожчыкаў у магіле і зрабіць простае памнажэньне на колькасьць выяўленых сёньня пахаваньняў, дык атрымаем 102000 чалавек. Аднак сапраўдная лічба пахаваных павінна быць у 2-2,5 разоў большай і дасягаць, пэўна, 220-250 тысяч. Па-першае, існуе шмат магіл, большых памерам за дасьледаваныя намі… Рэальная колькасьць пахаваньняў у Курапатах магла сягаць да 900 магіл, а можа і больш…” (З. Пазняк, Я. Шмыгалёў, М. Крывальцэвіч, А. Іоў. Курапаты. — Мн.: Тэхналогія, 1994).

В итоге: и далеко не все впадины оказались расстрельными ямами, и число тел в исследованных ямах оказалось с большой разбежкой, и факт эксгумации не подтвердился. Да и число приговоренных к высшей мере наказания в БССР сегодня нам известно (если вдруг не откроются какие-то совершенно новые секретные фонды). И это количество по всей республике почти в 10 раз меньше того, что насчитал З. Позняк только для Куропат.

Уверен, что настоящее исследование Куропат ещё впереди. С обязательной эксгумацией всех тел, попыткой их идентифицировать и захоронением их по человеческим правилам в индивидуальных могилах, а не ямах. А пока белорусское общество коммунистическими реваншистами поставлено перед реальностью: постепенным распространением лживой версии о якобы нацистских расстрелах в Куропатах жертв то ли Холокоста, то ли военнопленных, то ли жителей Минска, то ли каких-то мифических еврейских переводчиков из вермахта. Эта фантастическая версия всё чаще распространяется в государственных СМИ.

Что же касается подсчёта жертв «раскулачивания», то даже по самым придирчивым подсчётам российского историка А. Дюкова минимальная планка здесь не может быть установлена ниже: «итоговые данные о депортационным акциям, проводившихся в 1930-1935 гг. с территории БССР… О проведении шести из этих акций нам известно достоверно; в их рамках из республики было выселено 18246 семей общей численностью 85928 человек…» (Дюков, А. «Кулацкая выселка» 1930-х годов из Белорусской ССР: депортационные акции и общая численность выселенных»).

Дюковым проведён тщательный подсчёт по всем высланным семьям с привлечением разных источников. Однако в подобном подсчёте есть и некоторые недостатки. Оставим за рамками статьи моральность подгонки десятков тысяч человеческих судеб к общему количеству населения в БССР (вряд ли бы историк позволил себе подобный цинизм, высчитывая, например, процент уничтоженных евреев, цыган, коммунистов или психически неполноценных Германии относительно общего населения этой страны), мол, это всего лишь «1,8 % от общего населения республики».

Во-первых, как часто происходит с разговорами о репрессиях, всё сводится к подсчёту только категории, подвергшейся максимальному наказанию. Так, говорящие о «Большом терроре», подсчёты часто сводят только к приговорённым к расстрелу, оставляя за кадром количество людей, приговоренных к концлагерям. Где от лишений, болезней, голода умерли не менее 1,5 миллиона узников ГУЛАГа. А «раскулачивание» — это многолетнее плановое преступное мероприятие коммунистов. И оно не завершилось в 30-х годах и на территории Западной Беларуси проходило уже после войны. Но ведь «раскулачивание» не сводилось только к высылке целых семей, включая грудных детей и стариков. Очень тяжёлым было обложение обеспеченных крестьян многочисленными налогами, выплатить которые часто было невозможно. За это хозяйства неплательщиков подвергались практически полному разграблению с конфискацией всего имущества, в том числе и домов (людей фактически выбрасывали на улицы), а хозяева подвергались уголовным статьям с отправкой за решётку. При этом не только сама категория «кулаков» расширялась, но постепенно различным репрессиям подвергались и, так называемые, «середняки», а потом и «единоличники» (т.е. крестьяне, не пожелавшие войти в колхоз).

Во-вторых, предложенный Дюковым «накопительный» способ подсчёта хорош только при наличии полного комплекса документов. Выпадание всего лишь одного такого документа может привести в итоге к потере десятков тысяч человек. А часто в основе подсчёта лежит всего один документ. Так он сам отмечает, что «данные о подготовке депортационной акции 1932 г. чрезвычайно скудны». Готовилась высылка 2000 семей, Политбюро утвердило этот план, но потом передумало: «отменить постановление Политбюро от 4 мая 1932 года о хозяйственном выселении 38.300 кулацкий хозяйств, предложив ОГПУ отдельные контрреволюционные злостные элементы в деревне изымать в порядке индивидуального ареста» (А. Дюков «Кулацкая выселка»…). А о высылке 1934 года автор находит только «следы» и не может точно указать была она или нет.

Таким образом, выявление новых и разнообразных (т.е. по возможности поступающих от разных ведомств: партийных, чекистских, данных железнодорожных перевозок, переписей и т.п.) документов представляется актуальным вопросом. Это необходимо для установления максимально приближенного к реальному количества граждан, подвергнутым «раскулачиванию» в той или иной степени (налогообложение, заготовки, лишение избирательных прав, права на труд и образование, конфискация имущества, осуждение за невыплату налогов и заготовок, выселение и т.п.). И только сопоставив различные источники, мы сможем приблизиться к истине.

А найти их можно в самых неожиданных местах. Например, очень интересные документы о «раскулачивании» выявлены мной в Государственном архиве Минской области. Правда, касаются они репрессий в масштабах только Минского района, но максимально приближены к самим «раскулаченным», так как сведения собирались непосредственно в деревнях. Интересна и дата создания этих списков: июль 1942 года.

Да, эти данные собирались во время немецкой оккупации. Их плюсом является и то, что они носили не статистическую или пропагандистскую цель, а чисто хозяйственную и прагматическую. Нацисты старались найти опору на оккупированных территориях и вели большую работу по привлечению на свою сторону бывших репрессированных граждан, в том числе и «раскулаченных». Последним, если им удалось выжить и вернуться на родину, возвращалось отобранное коммунистами имущество, в том числе дома и хозяйственные постройки. А так как эти здания в большинстве случаев были уже заняты другими людьми, организациями или колхозами, то возникали конфликты между старыми и новыми владельцами.

Большим плюсом найденных документов является то, что они носят не накопительный, а итоговый характер, суммируя все высылки, даже возможно, не попавшие пока в поле зрения исследователей. Кроме того, в них указано количество семей, возвратившихся из высылки. Правда, скорее всего, здесь речь не о вернувшихся целиком семьях, а о вернувшихся гражданах, так как в конце 1931 года родственникам разрешили забрать нетрудоспособных с места высылки. К сожалению, в статистике речь идёт именно семьях, а не о количестве высланных. А здесь возможны значительные вариации. Как мы видели выше, В. Адамушко для своих подсчётов взял 8 человек. Однако анализ данных, приведённых А. Дюковым по разным депортациям, показывает, что количество членов семей было меньшим в два раза и варьировалось в пределах 4,4 – 5 человек в семье. Возможно, что это некое среднее между указанными Адамушко большими семьями и случаями, когда высылке подвергался только один человек. Для семей же, возвратившихся из высылки эти данные могут быть значительно меньшими, часто сводясь всего к одному человеку.

Например, в своем заявлении Мальвина Иосифовна Кульбановская, проживающая в Минске по ул. Библиотечной д. 13, кв. 1. указывает: «Я проживала в фольварке Курган, Острошицко-Городецкой волости, Минского района, где имела со своей семьей зажиточное сельское хозяйство. В 1931 г. во время коллективизации нас раскулачили и выслали в Сибирь, где я пробыла в течение 6-ти лет. Из всей семьи осталась только я, а все остальные члены семьи погибли в ссылке. После 6-летнего нахождения в ссылке я вернулась к себе на родину, где занималась случайными работами, поскольку лишена была возможности вести сельское хозяйство. После прихода Немецких войск на территорию Белоруссию и при разделе колхоза «Курган» я получила 3 га земли. Мне обещали также вернуть некоторые постройки и часть живого и мертвого инвентаря, поскольку при раскулачивании всё наше имущество осталось в пользовании колхоза. Однако до настоящего времени кроме земли я ничего не получила, в связи с чем не имею, где жить и при отсутствии инвентаря крайне тяжело вести сельское хозяйство, в результате чего живу в очень тяжелых условиях. Я, старуха, 63-х лет, живу одинокой, поэтому не могу так быстро восстановить своё хозяйство. Несмотря на мои условия, староста общины требует от меня налог, как-то мясо, хлеб и др. сельскохозяйственные продукты, которых у меня нет. Поэтому обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой учесть мой престарелый возраст, что тяжело пострадала на ссылке и несостоятельность мою в настоящее время – освободить меня от платежа налога за 1942 г., и тем самым дать мне возможность наладить своё хозяйство. 8.9.1942».

Десятки подобных заявлений поступали и от других выживших, которые рассказывали о своих потерях:

“От Ракуць Елены, жыхаркі вёскі Дворэц Замастоцкай воласці: Так як мая гаспадарка раскулачана большевікамі ў 1929 годзе, а я выслана была у Сібір, а муж на востраў Сахалін, дзе ня выдзержаў бальшавіцкіх здзекаў і памёр у сылцы...”

“Гражданина вёски Зарэчная Слабада Самахвалавицкай воласьци Давидовича Бранислава. Я меў собськую гаспадарку ў Койданаўским р-не ў вёсцы Дзямидавичы Новосадской вол. И ў 1930 годзе быў раскулачаны савецкай уладай, выслан за межы Беларуси, а ўся мая маемасьць канфискавана...”

“Гражданина Плащинского Вацлава, прож. в дер. Забылиньне Каролищевицкой волости. Я в 1930 годе раскулачан большевиками и выслан на север и все мое имущество передано в колхоз “Абчак” Абчацкой волости...”

«Гражданки Шалима Марии Гавриловны, прож. дер. Уручье. Колодищенской волости. До 1932 г. я имела с/х на хуторе дер. Уручье. В 1932 г это х-во было раскулачено... В начале 1933 г мужа моего сослали в Сибирь, а меня выгнали вместе с детьми из моего дома. После этого мне пришлось скитаться по разным местам и часто голодать. Сейчас этот мой хутор стоит пустой, никем не занятый. Земля вокруг него не обрабатывается. Этот хутор расположен в военном городке Уручье, занятом военными немецкими частями...»

Пролескоўскай Анны Карлаўны, праж. в. Аколіца… У 1930 г. мая сямья была раскулачана і уся яе маёмасьць канфіскавана... Мой муж, ня вытрымаўшы лішэньняў ссылкі, памёр...”

“Ад гр-кі Вайткевіч Станіславы Казіміраўны, пражываючай у в. Мархаеўшчына Гірэвіцкай вол. Радашкоўскага р-ну Вілейскай акругі. Да 1929 году я пражывала на хутары Абчак Замастоцкага с/с Менскага р-ну. У 1929 годзе ў адпаведнасьці з палітыкай Саветаў, я была вывезена ў Сібір, як «кулачка» разам са сваім мужам і дзецьмі, а ўласнасьць мая перададзена: жывёла – калгасу «Заямачнае», а будынкі і зямля ў колькасьці 67 дзесяцін, якая межавала з землямі соўгасу «Абчак», — далучаны да саўгасу «Абчак». У 1930 годзе з Сібіру мы ўцяклі ў былую Польшчу, дзе пражывалі да прыходу саветаў. Амаль адразу ж па прыходзе саветаў у Заходнюю Беларусь, муж мой апошнімі быў арыштаваны, і яго лёс мне да сёньняшняга дню невядом...”

(Возможно, что в документе речь идет о Войткевиче Моисее Фадеевиче: родился в 1904 г., з. Заямочно Смиловичской вол. Минской губ.; белорус; образование н/среднее; председатель Потребкооперации. Проживал: Минская обл., Столбцовский р-н, Рубежевичская вол. им. Хотова.
Арестован 14 декабря 1939 г. Приговорен: ОСО 28 мая 1941 г., обв.: 74, 120 УК БССР – социально опасный элемент, нелегальный переход границы. Приговор: 8 лет ИТЛ, отбыв.: Севвостлаг Реабилитирован 29 мая 1989 г. Прокуратура БССР).

И другие заявления.

 Пока неизвестно, был ли подсчёт высланных хозяйств инициативой Минской районной управы или исходил от высшего начальства, и тогда есть перспектива найти и данные по другим районам. Старостам 19 волостей района 7 июля 1942 года было разослано следующее предписание: «На падставе распараджэньня сельска-гаспадарчага каменданта, прапануецца Вам прадставіць зьвесткі: колькі было выслана гаспадарак (раскулачаных і інш.) па Вашай воласьці, колькі зьвярнулася і колькі маецца жылых дамоў свабодных — зьвесткі даць па паселішчах. Камісарычны бургомістр Мінскага раёна”. Из каждой волости поступили сведения, подробно расписанные по каждой деревне.

По Сенницкой и Замостоцкой волостям были представлены наиболее подробные данные по каждой семье с указанием их судьбы. Причем указывалось, что например, Владимир Козловский был выслан вместе с семьей, а Василий Горанский — один. Иван Миронович из деревни Слобода был выслан вместе с семьёй, а вернулась только одна дочка, которой возращена хата. Цифры по волостям весьма значительно разнились: от 8 семей в Новодворской и Першайской волостях до 96 в Строчицкой. Всего же по данным волостных управ из Минского района было выслано 598 семей.

Очевидно, что по данным всего из одного района невозможно сделать достоверную оценку общего количества «раскулаченных» в восточных районах БССР, иначе эта точность будет такой же как в выше приведенных подсчётах жертв в Куропатах. Однако если взять среднее число человек на одну семью из приведённых Дюковым данных – т.е. 4,7 человек на семью, то можем предположить, что только из одного Минского района было выслано порядка 2816 человек. Используя те же данные, мы можем высчитать среднее количество семей, высланных из каждого района: 18246 : 90 районов = 202,7 семьи на район. Как видим, данные по Минскому району превышают эту цифру почти в 3 раза, и если предположить, что это же соотношение сохранялось и в масштабах всей республики, то в итоге бы это дало 598 (семей) или 2816 (человек) х 90 = 53820 (семей) или 253440 (человек). Последняя оценка, несмотря на совершенно иной способ подсчёта, удивительно близка к данным, которые получил В. Адамушко (261 тысяча). Хотя, очевидно, для того, чтобы эти данные претендовали бы на некую статистическую правдивость, нам необходимо найти подобные сведения по максимально большему количеству районов.

Пока же, как мне представляется, без учета жертв коллективизации в западный Беларуси количество высланных из восточной части БССР до войны правильнее оценивать в диапазоне от 85928 (А. Дюков) до 261 тысячи (В. Адамушко). А по Минскому району как одну из достаточно достоверных цифр можно рассматривать приведенное в отчете Минской районной управы количество в 598 высланных семей. Пока мы находимся только в самом начале пути восстановления памяти о десятках тысяч человек, ставших жертвами запланированного коммунистами уничтожения наиболее производительной и обеспеченной части крестьянства.